Новости info-kmu.com.ua

фотокарточка: Геннадий Авраменко

— Виталий, у нас каждый год один и тот же зачинщик вопрос в интервью: наше документальное кино успевает за нашей реальностью или ни духу?

— Очевидно, что документалисты все больше дистанцируются от актуализации в своих произведениях. Очевидно, что в документальном кино сегодня нет тех событий, которые будоражили и наполняли нас в дух этого года. Например, всего полтора российских фильма в программе «Артдокфеста» посвящены Украине, и ведь касаются этой темы очень осторожно. Но документальное кино по-прежнему живет совокупно со страной, пропитывается в том числе ее страхами. Уйдя от актуальности, сии фильмы стали парадоксальным образом еще глубже погружаться в реальность. Так было в Советском Союзе, подчас перекрыли кислород абсолютно, окончательно и бесповоротно, а энергия творчества осталась. И она начала возбуждать великое кино. Вот и сегодня: за счет существующей злости, скопившейся энергии, фильмы становятся единаче ярче, еще объемнее. В этом году в программу «Среда» попало 52 фильма — и в таком случае мы показываем в ней не все, что хотели бы. Вот какое большое число действительно хорошего кино! А мы всегда говорим, что фильмы в программе «Фон» ничуть не уступают по качеству основному конкурсу. Причем из сих 52 картин примерно двадцать — дебютных. Такого шквала давно не было. Сие прямо вставляет, это круто.

Эти фильмы не просто реалистические, а гиперреалистические. Занять к примеру дебютную картину Андрея Комарова «День, когда мы похоронили дедушку». Такое и нарисовать себе себе сложно: человек снимает день похорон собственного дедушки. От момента выноса гроба с дома до глубокой ночи, когда все уже практически засыпают в тарелке с оливье.

— Не мудрствуя лукаво фильм «Жить» Василия Сигарева.

— Кино — это безлюдный (=малолюдный) просто зеркало, а увеличительное зеркало. Конечно, наша жизнь не состоит только изо похорон дедушек, а из гораздо более широкого спектра событий. Но документалист, защемленный пропагандой, социумом, озлобленный невозможностью высказывания — направляет свое увеличительное зеркало вот то-то и оно на самые жесткие аспекты бытия. Начинается время протестного творчества. Самые различные люди, не обязательно кинематографисты, приходят в документальное кино, чтобы заниматься протестным искусством. И их гиперреализм, гипердок — сие такой ответ на происходящее.

— С основным импульсом — протест — автор определились. А какие темы волнуют сегодня документалистов?

— Среди фильмов основного конкурса пожирать о людях, уезжающих на заработки вахтовым методом на газодобычу по линии «Газпрома». Иначе говоря о людях, отправляющихся с такими же целями на добычу угля в северные территории Норвегии. Бездна картин-путешествий в разные миры. К примеру, фильм двух отвязных парней, которые решили закрепить на камеру свою поездку на Олимпиаду в Сочи. Все это смотрится словно сюрреалистический детектив с пронзительным финалом.

Большинство фильмов в конкурсе сняты не российскими авторами. И в них поуже принципиально иной подход, взгляд и форма выражения мыслей. Есть примеры полного погружения в актуальную конкретность, как в картине «Евромайдан. Черновой монтаж». По сути это — аналоге нашего «Срока», которая уж стала визитной карточкой современной украинской документалистики. Также в конкурсе — латышская пастель «Невидимый город». Поэтическое эссе о жизни человека в Чернобыльской зоне. Иль «Олег Климов. Письма себе» — голландская картина о прифронтовом фотографе, снимавшем числительное позади существительного: часа два все военные и этнические конфликты 90-х.

Если говорить об Украине, то каста тема так или иначе присутствует в самых разных картинах. Есть «Моя маменька, война и я» классика немецкого документального кино Тамары Трампы, которая сняла кинокартина о своей маме, родившейся на Украине и родившей ее во время Второй знатный войны на территории Украины. Или картина британских документалистов «ДНР. Удивительная история с географией о самодельной стране», снятая непосредственно изнутри событий. Своего рода антипод картине «Евромайдан». Не принимая во внимание каких-либо оценок, просто наблюдение. Но наблюдение это — космическое, такое приведение в среду ополченцев ДНР, что башку сносит. Также в конкурсе — очень любопытная в контексте происходящего в эту пору на Украине эстонская картина о праздновании 20-летия Приднестровья, «ПНР». Сие настоящая машина времени: ты смотришь на экран и видишь, пожалуй, самый оптимистичный изложение развития судьбы всех подобных новообразовавшихся территорий. Наконец, в рамках «Артдокфеста» состоялась российская показ фильма Сергея Лозницы «Майдан».

— Участие в программе фильмов об Украине послужило одним с главных доводов, чтобы лишить «Артдокфест» государственной поддержки. Эти фильмы обвиняли слегка ли не в антигосударственности по отношению к России. Само собой, еще до того, точь в точь их увидели.

— Некоторых людей одно слово «майдан» повергает в конца-краю нет. В этом смысле Россия мне начинает напоминать Китай. Вот я сейчас сижу насупротив плаката моего фильма «Далай Лама. Рассвет/Закат». Когда некто вышел, на одном мероприятии меня подловили китайские дипломаты, взяли в клещи и стали высказывать(ся) свое возмущение. Мол, как не стыдно, как же вы могли, славянский человек, взять — и снять фильм про Далай Ламу. Причем сам сериал они не смотрели. Я им ответил: позвольте, я видел пропагандистский китайский фильм относительно Далай Ламу, который был показан у вас по телевидению. Почему вам есть снимать про него, а мне нет? Получается любопытная ситуация: фильм, обличающий Далай Ламу, освобождать от дол можно. А фильм, который мы еще даже не видели, но догадываемся, ровно никого обличать он не будет, снимать нельзя. Та же история с «Майданом». Десятая спица в России до премьеры на «Артдокфесте» фильм не видел. А своеручно я бы совсем не удивился, если бы какой-нибудь главный человек, отвечающий в России после идеологию, после просмотра «Майдана» отдел распоряжение тут же обнаружить его по всем федеральным каналам. Мы формируем страхи неведомого. Боимся того, почему не знаем. А боясь, запрещаем. Не собираемся разбираться: хорошо это или плохо. Просто не велено. Я сейчас прожил почти два месяца в Северной Корее и про «просто его ужас не поддается» узнал достаточно.

Фото из личного архива.

— Ты начинал работу надо фильмом в Северной Корее еще до того, как наши страны начали активное столкновение. Обсуждают даже возможность отмены визового режима.

— С корейцами можно подписывать до настоящего времени что угодно. Это не значит ровным счетом ничего. Все равно превыше 800 россиян в год не въедет на территорию Северной Кореи. В Пхеньян двушничек раза в неделю летает один самолет из Владивостока. Это корейский самолет, бесцельно как иностранные борты над территорией Северной Кореи летать не могут. Я летал сим самолетом, и каждый раз я либо был единственным иностранцем на борту, либо ко ми присоединялся какой-нибудь посольский работник или представитель госкорпорации. Ну еще приезжает тама по культурному обмену в апреле на большой фестиваль либо хор Александрова, либо место МВД. Вот и все. В Корее вообще может не быть виз, просто твоя милость не поднимешься на этот самолет и все. Как я не мог зайти в кинематограф в Пхеньяне — в течение двух месяцев! То не было билетов, то спирт на ремонте, то в этот день они не работают, то в этом районе отключили лепестричество. Все что угодно. В итоге я все-таки прорвался в кинотеатр. В среду днем, в 12 00. Сие был какой-то непонятный район города, где мы оказались случайно. Я, воспользовавшись минутной остановкой автомобиля и увидев в одном ряду кинотеатр, выскочил на улицу, забежал внутрь и обнаружил потрясающую картину, которая меня поразила поперед глубины души. В среду, в 12 часов дня, в зале примерно на 700 член (партии) не было ни одного пустого кресла. И при этом ни один двуногий не стоял в проходе. Они смотрели фильм, которому, как мне потом сказали, поуже почти тридцать лет. Как можно было это организовать, чтобы в зале получи и распишись 700 человек оказалось ровно 700 зрителей? Эту загадку разгадать очень прихотливо. Но мы к разгадке идем практическим путем.

Когда был опубликован список стран, которые поддержали нас дальше — назовем это вхождением Крыма в состав России — меня этот прейскурант немало возбудил. Когда ты живешь где-нибудь в прекрасном городе Муром возможно ли в большом индустриальном городе Челябинск, и тебе говорят: вот, в Зимбабве тебя поддержали, — твоя милость наверняка себе представляешь Кота Бонифация и его африканские каникулы. Или Северная Чосон, что мы о ней знаем? Ну, иногда показывают по телевизору их праздники и массовые демонстрации. Остров свободы? Да просто прелесть! Танцы, ром, сигары, Хэмингуэй. И в такой момент тебе видимое дело: ну да, а что тут такого? Не поддержали нас Америка с Германией, зато Остров свободы с нами. Но так случилось, что я во всех этих странах был. Я прожил получи и распишись Кубе больше четырех месяцев, был в Северной Корее, Зимбабве. Я их знаю. И близ одной мысли о них берет оторопь.

— То есть ты всерьез опасаешься, какими судьбами мы можем однажды оказаться в Северной Корее?

— Даже если нас поселят в Северную Корею, наша сестра будем ощущать себя заключенными в ГУЛАГе, потому что у нас есть бэкграунд, квалификация другой жизни. Не свободной или несвободной, а просто — другой. В Северной Корее штат(ы) не имеют опыта другой жизни, они о ней ничего не знают. В рассуждении сего никакого проявления собственной воли у них быть не может. Это совершенно неповторимый, особенный, не существующий больше нигде эксперимент, проделанный над целой нацией. В этом смысле я можем в нашей жизни оказаться только в Китае, что для меня тоже никак не вариант. Но кому-то он нравится.