Новости info-kmu.com.ua

Фотоотпечаток предоставлено организаторами спектакля.

— Жиль, что связывает вас с Эдит Пиаф, кроме близкий страны и фильма «Жизнь в розовом цвете»?

— Конечно, с Пиаф меня связывает черт-те что большее, чем страна и фильм. Моя мама — большая поклонница Пиаф. Она коллекционировала по сей день ее диски и ставила мне ее песни, когда я еще была совсем младенцем. Ряд лет спустя, когда я была уже чуть постарше, я играла в гостиной под пластинку Пиаф, которую поголовно-то я «слушала» уже много раз в бессознательном возрасте. Но в оный момент я просто замерла на месте – я по-настоящему ее услышала! Таже, уже будучи профессиональной певицей, я часто пела Пиаф на концертах. Но в одно прекрасное время (кстати, только вчера об этом вспомнила и никогда не рассказывала об этом в беседа)  Пиаф пришла ко мне во сне. Мне снилось, что я гуляю объединение Парижу, и вдруг какая-то женщина в черном трогает меня за плечо, беретка за руку и ведет за собой. Я понимаю, что это Пиаф, пытаюсь загутарить с ней, а она молча протягивает мне волшебное, красивое золотое кольцо с розовым камнем. Я слуга покорный и что-то говорю ей, она делает мне знак рукой и исчезает… Ваша сестра не поверите, но через полтора месяца меня пригласили на кастинг фильма «Существование (бренное) в розовом цвете» для исполнения партий Пиаф. Еще с ней мы схожи в одном — нами руководит желание. Она – наш основной мотор. Причем это не только любовь к мужчине, да и к семье, к зрителям, к профессии, к музыке, к месту, к стране. За доказательствами далеко ходить отнюдь не надо —  пять дней назад я вышла замуж. В Москве состоится мой кардинальный концерт после свадьбы. Пришлось чуть перенести наш медовый месяц.

— Поздравляю вам. А как возникла идея сделать спектакль?

— Я вынашивала ее давно. Мне очень желательно максимально раскрыть персонаж Пиаф, показать как и тяжелую юность, так и зенит славы Эдит, не хуже кого хрупкий «воробушек» стал мировой легендой, не потеряв ни своей трогательной хрупкости, ни силы и худой как щепка. Еще один важный момент заключается в том, что мне хотелось сделать будь здоров «французский» спектакль, чтобы все музыканты в нем знали и могли делать ход, как играли в послевоенное время, в эпоху Пиаф. У нас был случай на гастролях в США, идеже пришлось в последний момент заменить французского аккордеониста. В тот же вечер после концерта мгновенно несколько зрителей сказали мне, что вальсы мюзет звучали профессионально, но безвыгодный аутентично —  не хватало так называемого «french touch» («французского прикосновения» — прим. Н.М.).

— Нежели ваша постановка отличается от других сценических интерпретаций жизни Эдит Пиаф?

— Я была беспримерно дружна с компаньонкой Пиаф, с которой Эдит провела последние годы перед смертью. Так, что она мне рассказала об Эдит в быту, с другого ракурса, очень помогло в постановке спектакля и ажно в выборе песен. Съемки в фильме «Жизнь  в розовом цвете» отодвинули держи более поздний срок постановку моего спектакля, но и убедили меня в правильности придуманной мной структуры. Продукт с Оливье Дааном, режиссером фильма, очень укрепила мою веру в себя как в режиссера. До этого часа я рада видеть, что отобранные мной вальсы-мюзет в спектакле, практически неизвестные, стали популярными — хоть современные артисты часто их играют.

— Как проходила работа? Были ли какие-так сложности?

— Сложностей не было. Только отодвинутые сроки постановки, но причина этому была больше чем уважительная. Я больше работала над музыкальным материалом, текстами и над биографией. Ежеминутно вспоминала Марион на площадке в разных сценах, особенно, когда она играла молодую Эдит. И я целое время говорила себе, что надо бы посмотреть оригиналы записей концертов Пиаф разных времен. Я даже если собиралась в ENA (Национальное Архивное Агентство), но потом поняла, что нужно оставить простор, чтобы возникла магия спектакля, волшебство, а не просто воспроизведение, трибьют.

Фото предоставлено организаторами спектакля.

— Сколько комфортно вам было одновременно в ипостаси режиссера и актрисы?

— Очень комфортно. Когда я держи площадке, я превращаюсь в маленького требовательного диктатора, каким иногда могла быть и Пиаф в работе. Невзирая на мягкость характера, я никогда бы не смогла работать в подчинении режиссера сверх права голоса. В моем случае все сложилось гармонично.

— Когда вы работали в фильме «Жизнь в розовом цвете», вы не было обидно, что в кадре певицу играет другой человек?

— Нет, ни разу.  Ми казалось, что у нас отличное распределение обязанностей (смеется). И я смотрела на ежедневный длительныйй макяиж Марион Котильяр для превращения в Эдит с восхищением и уважением, но и (не скрою) с каплей облегчения. Вопреки на обязательное присутствие на съемочной площадке в сценах с Марион, моя основная делание проходила в студии.

— Работая над песнями мэтров, артисты часто копируют их экзогенн вид и манеру исполнения. Вы не боялись впасть в подражательство?

— Существует очень тонкая сторона между тем, что ждет публика и тем, что ты хочешь дать ей нате сцене. Специально, чтобы не впасть в подражательство, я принципиально не стала смотреть  оригинальные видеозаписи выступлений Пиаф. Хотя не спеть «Милорд», «Жизнь в розовом цвете», «Толпу» я также не могла. Что касается внешнего вида, я не очень похожа на Пиаф: невзирая на небольшой рост как и у нее, я от природы блондинка, а не брюнетка. И морфлогия у меня малограмотный совсем «пиафовская». Зато платье, которое на мне, — стопроцентная экземпляр оригинального черного шелкового платья Эдит. Мои друзья из Марселя — коллекционеры, поклонники Пиаф, которым Эдит подарила сие платье, — дали мне его примерить.  Как я не потеряла разум — я не знаю. Но не скажу, сколько десятков магазинов я обошла, чтобы определить похожую ткань. Продавцы, которым я показывала кусок платья, не доставая его до мозга костей и не объясняя, откуда оно, были в восхищении от качества шелка и спрашивали: «Отколе такой винтаж? Сейчас таких не делают». После нескольких недель поиска ми удалось заказать максимально похожий по качеству материал.

— Как публика в разных странах принимает лицедейство?

— Публика принимает везде хорошо. Очень забавно смотреть, в какой мере стереотипы поведения праздник или иной нации соответствуют действительности. Закрытые японцы, любящие порядок, аплодирующие в какие-нибудь полгода в конце представлений, на «Эдит» встали все как один до этого времени в первой части спектакля. Многие плакали, а я-то их считала самураями-интровертами. В Мексике за второй песни зал стоял и не садился до антракта. Такими же горячими оказались норвежцы. В США, особенно в Вашингтоне, читалка был очень интерактивный: мне все время предлагали спеть ту или иную песню, выкрикивали вопросы аль просто громко выражали восхищение. Это было довольно неожиданно.

— А с российской аудиторией ваша милость уже встречались?

— К сожалению, нет. Но вы не представляете, насколько я ждала встречи с вашей страной. До этого времени раз, спасибо Эдит, благодаря которой я смогла таким удивительным образом познакомиться со страной, культуру которой я скажем давно люблю.

— В России, увы, понятие эстрады за последние годы было без меры сильно извращено и стало носить местами негативный оттенок. У многих людей в России название «эстрада» сегодня ассоциируется с массовой культурой, которая опирается на коммерцию, а малограмотный на талант артиста, и носит исключительно развлекательный характер. Как обстоит с этим случай во Франции?

— Во французском языке слово «эстрада» означает возвышение, кафедру, за которой стоит преподаватель в школе. Такого понятия, как «театр» на сцене у нас, наверное, и нет. Есть популярная музыка, есть «французская песнопения» — тот самый «французский шансон». Причем само оборот «популярная музыка» сейчас, мне кажется, уже не имеет таковой негативной коннотации.  Брассенс раньше считался «популярным», «народным», вернее «простонародным» певцом для простых людей, хотя он у него прекрасные тексты и некто — серьезный мелодист. Кто только не пел его песни в разных обработках. Оборона проблемы — они глобальные. Очень много «артистов-продуктов» разных телешоу приставки не- успевают толком созреть, сделать карьеру, как раньше. За несколько недель в телешоу они становятся «звездами», а далее выключается телевизор — выключается и карьера. Очень грустно за такие «скоропортящиеся» карьеры. Что-то касается достижений, я очень рада за аккордеон, который вошел в моду несколько полет назад и вновь становится популярным в хорошем смысле слова инструментом.

— Во всем мире, к сожалению, существует мысль мумифицировать гениев, изображать их буквально небожителями, в то время как они были такими а людьми, как и все остальные, просто сумевшими раскрыть свой дар. Какой ваша сестра видите Эдит Пиаф?

— Как простую женщину. Даниэль Боннель, жена ее аккордеониста и партнерша в последние годы жизни, много рассказывала мне о ней. О ней как об обычной женщине: симпатия жила строго по заведенному графику — завтрак, обед, ужин, просила не шикать дома и не стучать в дверь. Мне кажется, у меня достаточно кусочков паззла, дай тебе составить картину, на которой изображена Эдит как она есть.

— Вам бы было забавно поработать с песнями других легендарных певиц или певцов?

— Да, конечно. Я люблю Сальвторе Адамо, Барабару, Лео Ферре, Клода Нугаро, которого обожаю ради исполнение и за голос… Еще Вероник Сансон, Серж Лама.

— Как, после вашим ощущениям, молодежь воспринимает сейчас такую музыку?

— Мне кажется, интерес возвращается. Раз как-то в зале я увидела ярких представителей гранж-молодежи — розовые волосы, косуха, пирсинг, большой металла. Я сначала подумала, что они ошиблись залом, но вдруг я увидела, что они подпевают на песне «Padam», а потом и на «Милорде», и сверху «Жизни в розовом цвете»… После концерта они подошли выразить признательность меня, и тут я их спросила: «А почему вам понравилось?» Они ми сказали: «Знаете, мы послушали слова песни и поняли, что Эдит Пиаф — суммарно-то рокерша, с непростой судьбой и такими же передрягами, которые есть и у нас в жизни. Свой человек».

— Есть ли во Франции современные исполнители, которые могут притязать на то, чтобы достичь уровня мастерства и популярности Эдит Пиаф?

— Многие пели и будут мурлыкать Пиаф. У меня нет линейки, чтобы измерить мастерство и популярность. Могу ориентироваться всего лишь на свои впечатления. Помню, в одно время мне даже попадались статьи изо серии «Кто лучше поет Пиаф — Каас или Эгро». Ми такие сравнения кажутся бессмысленными. Все зависит от ощущения и от пронзительности. Мои ориентир — мурашки по коже. Например, когда я слушаю песню «Hymne à l’amour» («Атиква любви») в исполнении Джонни Холлидея, матерого современного французского певца, которого поуже при жизни можно назвать великим и легендарным, у меня бегут мурашки по коже и я хотя (бы) могу заплакать.