Изнывающие звуки
ЗОЯ МЕЖИРОВА
Я иду по Тверской в ее вечерних огнях среди безучастных прохожих. А в воздухе протяжными тугими толчками звучат наплывающие звуки, мучая и не отпуская: «Окно выходит в белые деревья…», лирического шедевра, написанного 23-х летним Евгением Евтушенко, почти мальчиком, 60 лет назад. И я хочу купить эту книгу и опять прочитать давно знакомые строки.
«Профессор долго смотрит на деревья./Он очень долго смотрит на деревья/ и очень долго мел крошит в руке…» — Гласные поют, так же долго, так же медленно и протяжно и тянут свою упрямую упорную мелодию повторов. И густые волны эти подмывают зимний воздух улицы, изменяя и ритм ее, и пространство, но это не ведомо никому.
«Ведь это просто – правила деленья!/А он забыл их, – правила деленья!/Забыл – подумать – правила деленья!/ Ошибка! Да! Ошибка на доске!» Отпускает мелодия в конце строки свой тягучий, текучий ритм.
Что предвещают, магически ворожа, строки? К чему ведут своим неотвязным наплывом? И замираешь уже в предощущении того, что еще предстоит. И вот они начали повествование, в котором почти и нет сюжета, а только одна музыка сострадания: «Мы все сидим сегодня по-другому,/и слушаем, и смотрим по-другому,/да и нельзя сейчас не по-другому/ и нам подсказка в этом не нужна./ Ушла жена профессора из дому./ Не знаем мы, куда ушла из дому,/ не знаем, отчего ушла из дому,/ а знаем только, что ушла она.»
Простой, кажется, безыскусный, открытый мотив. Сколько в нем осторожной бережности, и в звуках сколько внимания и заботы. Так говорится – о своем, не о чужом.
Но нет, – мотив не безыскусный, он только кажется простым из-за своей внутренней стройности, в нем такая наполненность продленного звука, и тон его уже сам по себе – состояние. И не жалость, а сопереживание в самозабвенной пластике строки «В костюме и немодном, и неновом, – /как и всегда, немодном и неновом, – да, как всегда, немодном и неновом», — с мучительной настойчивостью повторяет мелодия рыдающим звуком: «спускается профессор в гардероб./Он долго по карманам ищет номер: «Ну что такое? Где же этот номер?/А может быть, не брал у вас я номер?/Куда он делся? – Трет рукою лоб. – /Ах, вот он!.. Что ж, как видно, я старею,/Не спорьте, тетя Маша, я старею./И что уж тут поделаешь – старею… Мы слышим – дверь внизу скрипит за ним. /Окно выходит в белые деревья»… Взмывает интонация.
Вот он катарсис, выброс энергии накопившихся изнывающих звуков, подготовленный ровным плато многократных «и», – божественный катарсис, такой редкостный вообще для стихов: «в большие и красивые деревья,/но мы сейчас глядим не на деревья, /мы молча на профессора глядим».
Сколько времени сердца уделено, потрачено на эту упоительно ноющую мелодию, на это сострадание, на его текучесть и протяжность, на эти наплывы рыдающего воздуха. И какая изумительная и тревожащая мера недосказанности.
Я вхожу в магазин и прошу мне дать книгу Евгения Евтушенко, называю ее и сразу чувствую, что продавщица чуть в растерянности. Но по телефону мне сказали, что книга есть. Семеня и исчезая за тяжелой дверью, ведущей куда-то в подвал, девушка надолго пропадает. Терпеливо жду. Но ее все нет и нет, и ожидание уже превышает все допустимые сроки. Подхожу к прилавку с кассой и прошу помощи.
В этот момент продавщица появляется из-за тяжелой подвальной двери, но, к моему удивлению, с пустыми руками. Она подводит меня к полке совсем крохотного углового закутка, который и есть поэтическая секция, и, неуверенно пошарив глазами, снимает и протягивает мне книгу. «Сколько у вас экземпляров?», – спрашиваю я. «Два», – слышу в ответ. «Всего два?!..» – я не верю ее словам. — «Этого не может быть!..» — «Зато на каждой есть стихотворная авторская надпись… Вы можете любую выбрать…». — «А почему у вас только две книги?..». Но продавщица уже вежливо ускользнула.
И я одна в крохотном угловом закутке секции поэтических сборников… «Уходит он, сутулый, неумелый,/какой-то беззащитно неумелый,/ я бы сказал – устало неумелый,/ под снегом мягко падающим в тишь./Уже и сам он, как деревья белый,/да, как деревья, совершенно белый,/еще немного – и настолько белый, /что среди них его не разглядишь…» И снова сострадание повторами самозабвенно настаивает и отстаивает… И бессознательная поэтическая интуиция «надзирает» за Музыкой.
Я выбираю книгу с надписью, которая мне больше понравилась, расплачиваюсь и выхожу на проспект.
А мелодия стихотворения, та мелодия, единственные звуки которой невозможно перевести ни на один другой язык, одиноко поет и плачет и над собой, и над старым профессором, и над всеми нами, и я плачу…
А Москва, леденея в ночной мгле, безучастно и невозмутимо грохочет и мчится мимо в клокотаньи своих реклам, не желая знать о беззащитной музыке наших слез.
Впечатление.
МОТИВ СОСТРАДАНИЯ И ОЧИЩЕНИЯ
Зоя Межирова с 1992 года живет в Москве и в штате Вашингтон. Первая публикация её стихов и переводов появилась в журнале «Литературная Грузия» в 1970 году рядом со стихами Евтушенко, Вознесенского и Ахмадулиной. Когда её спросили, что вы почувствовали, увидев свои стихи опубликованными, ответ её удивил:
— А я их уже не вижу. Вижу, когда сама печатаю уже готовый текст.
Позже она опубликовала две книги своих стихов под псевдонимом Зоя Велихова. Зато третья книга «Часы Замоскворечья» вышла в 2011 году под её именем Зоя Межирова.
На днях дочь знаменитого поэта позвонила мне — поблагодарила за публикацию в «МК» материалов об Александре Межирове. Меня заинтересовало её эссе, посвященное юбилею эмоционально сильного стихотворения Евгения Евтушенко «Окно выходит в белые деревья». Зою оно захватило сложным сочетанием чувств и догадок.
Значительно позже свою новую книгу Евтушенко назвал «Окно выходит в белые деревья», Её издал замечательный писатель Станислав Лесневский в издательстве «Прогресс-Плеяда». Эссе Межировой по настроению, по ритмике и психологическому подтексту совпадает с ритмом стихотворения Евтушенко: это естественно, когда душа полна сопереживанием. В эссе нас захватывает мотив сострадания, восхищение естественностью лирической исповеди поэта.
